В той или иной степени влияние на поведение юного царя и на формирование его характера оказывали члены его семьи. Так случилось, что это были исключительно женщины – его тетка цесаревна Елизавета Петровна, сестра Наталья и, в меньшей степени, бабка Евдокия Федоровна.

Среди названных персон особо следует выделить имя Елизаветы Петровны. Отношения между теткой и племянником заслуживают внимания не столько с точки зрения их исторической значимости, сколько с бытовой и нравственной стороны, ярко иллюстрируя атмосферу, существовавшую при дворе того времени. Елизавета Петровна не пыталась удержать племянника ни от разгульных похождений, ни от страсти к охоте. Более того, ее вполне устраивала беззаботная жизнь племянника, заполненная удовольствиями и развлечениями всякого рода: эта жизнь полностью соответствовала ее собственным вкусам. Если называть вещи своими именами, то царевна, бывшая на шесть лет старше своего племянника, стала его любовницей. Причем не она соблазнила царя, а наоборот, тот влюбился в нее и стал добиваться – и добился! – от нее взаимности.

К тому времени капризный двенадцатилетний отрок уже познал прелести общения со слабым полом. Вообще надо сказать, что Петр был не по годам развит физически. Высокий и хорошо сложенный, он выглядел намного старше своего возраста.

Первым своими впечатлениями о внешности будущего императора поделился французский дипломат Лави. В 1719 году, когда Петру было всего четыре года, он писал в своем донесении: это «один из самых красивых принцев, каких только можно встретить; он обладает чрезвычайной миловидностью, необыкновенной живостью и выказывает редкую в такие молодые годы страсть к военному искусству».

Прусский посланник Мардефельд тоже запечатлел внешний облик великого князя – правда, с чужих слов. В 1725 году он доносил о «прекрасных и замечательных внешних качествах» юного Петра Алексеевича.

«Собою он был очень красив и росту чрезвычайного по своим летам», – извещал свой двор в 1728–1729 годах испанский посол де Лириа. Другие наблюдатели отмечали лишь высокий рост Петра. Маньян в декабре 1728 года писал: «...надо по правде признать, что он так высок и фигура его настолько сложилась, как будто бы было ему теперь 16 или 18 лет, хотя ему идет лишь 14-й год». Ему вторил английский дипломат К. Рондо в ноябре 1729 года: «Он очень высок и силен для своих лет».

Отрок пал жертвой необыкновенной внешней привлекательности своей тетки. В Елизавету трудно было не влюбиться – все современники, в том числе и иностранные послы, единодушно отмечали ее редкую красоту. Она «чрезвычайно красива», – отмечал в 1722 году прусский посол Мардефельд. О «необыкновенной красоте» принцессы доносил своему двору год спустя испанский посол де Лириа: «Красота ее физическая – это чудо, грация ее неописанна». И несколькими годами позже: «Она такая красавица, каких я никогда не видывал. Цвет лица ее удивителен, глаза пламенные, рот совершенный, шея белейшая. Она высока ростом и чрезвычайно жива. Танцует хорошо и ездит верхом без малейшего страха».

Неизвестно, знал ли Петр, что в свое время императрица Екатерина I по совету Остермана обсуждала возможность соединить его с теткой брачными узами. Инициаторы этого плана намеревались погасить таким способом соперничество в окружении императрицы двух «партий», одна из которых ориентировалась на Елизавету, а другая – на великого князя.

В записке, поданной Екатерине, Остерман убеждал императрицу, что близкое родство не противоречит браку: «Вначале, при сотворении мира, сестры и братья посягали, и чрез то токмо человеческий род спложался, следовательно такое между близкими родными супружество отнюдь общим натуральным и божественным фактам не противно, когда Бог сам оно, яко средство мир распространить, употреблял». Главное достоинство своего проекта Остерман видел в том, что его осуществление избавит страну от распрей между «партиями». По его мысли, этот брак должен был обеспечить стране и трону спокойствие, устранить возможность потрясений; кроме того, было бы обеспечено и благополучие самой Елизаветы.

Однако заманчивый проект Остермана решительно противоречил церковным канонам. Маньян в депеше от 27 ноября 1726 года сообщил о запросе Синоду, допустим ли брак между теткой и племянником, на что был получен ответ, что это равно воспрещается и «божественными, и человеческими законами». Отрицательный ответ, однако, не удовлетворил двор. Особые уполномоченные с ходатайством о разрешении на брак были отправлены в Константинополь и Александрию, к тамошним греческим патриархам.

Когда стало ясно, что надежды на положительный ответ патриархов стали эфемерными, Екатерина занялась поисками других женихов для своей дочери. Из желающих претендовать на руку и сердце Елизаветы императрица избрала двоюродного брата герцога Голштинского (супруга ее старшей дочери Анны) епископа Любского Карла.

При этом двор проигнорировал новое предостережение Синода – о том, что, согласно догматам Православной церкви, брак «двух двоюродных братьев с двумя сестрами не может быть допущен». Шансы отпраздновать свадьбу были велики.

Жених прибыл в Петербург, был обласкан императрицей, награжден орденом Андрея Первозванного. Будущая теща удостоила своим присутствием устроенный женихом бал, продолжавшийся до семи утра. В декабре 1726 года Карл обратился к императрице с письмом, переведенным на русский тяжеловесным слогом, в котором высказал желание сочетаться браком с Елизаветой Петровной: «...Я с моей стороны не знал себе в свете вящего счастия желать, как чтоб и я удостоен быть мог от вашего императорского величества вторым голстинским сыном в вашу императорскую высокую фамилию воспряту быть... Якоже и я оставить не могу вашего императорского величества сим всепокорнейше просить ко мне высокую свою милость явить, высокопомянутую принцессу, дщерь свою, ее императорское высочество мне в законную супругу матернею высочайшею милостию позволить и даровать». Далее следовало обязательство: «что я во всю свою жизнь готов буду за ваше императорское величество, императорскую фамилию и за интерес Российского государства и последнюю каплю крови радостно отдать».

Чувства и взаимную приязнь при заключении подобных браков, как правило, в расчет никто не принимал. Но в данном случае Елизавета Петровна воспылала к жениху самой нежной любовью. Уже был составлен брачный контракт, но тут случилось непредвиденное – жених скоропостижно скончался от оспы.

Невеста искренне оплакивала утрату. Смерть нареченного зятя серьезно огорчила и ее мать.

Екатерина во что бы то ни стало хотела иметь наследника. Надежды на потомство от хилого герцога Голштинского были слабыми – со времени свадьбы прошло более года, а никаких признаков беременности старшая дочь Екатерины Анна не обнаруживала. Промедление с замужеством Елизаветы тоже было сопряжено с угрозой лишиться потомства – дочь к восемнадцати годам отличалась несколько излишней, не по годам, полнотой, и, по представлениям того времени, дальнейшее промедление с браком грозило сделать ее неспособной к рождению детей.

В мае 1727 года, после смерти императрицы Екатерины, Елизавета Петровна осталась круглой сиротой. Предоставленная самой себе, лишенная родительского попечения, она предалась разгулу и оказалась неразборчивой в выборе поклонников. Именно к лету 1727 года относится увлечение Петра II своей теткой.

Первые сведения на этот счет можно почерпнуть в депеше Лефорта от 14 июля: «Царь оказывает много привязанности к великой княжне Елизавете, что дает повод к спору между им и сестрою». 19 августа того же года другой дипломат Мардефельд доносил: «Елизавета Петровна пользуется глубоким уважением императора, ибо он до того свыкся с ее приятным общением, что почти не может быть без нее. Уважение это, естественно, должно возрастать, ибо эта великая княжна обладает, кроме чрезвычайной красоты, такими душевными качествами, которые делают ее поклонниками всех».

Возможность общения с цесаревной Петр Алексеевич получил во время болезни Меншикова, когда надзор над ним со стороны самого князя и его семьи ослаб, и император получил возможность покидать дворец светлейшего и встречаться с лицами, не относившимися к его креатуре.

Веселая и раскованная, цесаревна увлекла племянника не одними своими женскими прелестями, но самим образом жизни. Она любила танцевать, любила охоту, верховую езду – все это пришлось по душе и Петру. В отличие от Меншикова Елизавета не лезла к нему с нравоучениями, не стремилась ограничить его волю, заставить его заниматься делами. Эту черту характера цесаревны подметил герцог де Лириа. «Принцесса Елизавета не думает ни о чем, кроме удовольствия, и не решается говорить царю ни о чем», – писал он в июне 1728 года.

9 сентября 1727 года, в канун ареста Меншикова, прусский посол Мардефельд докладывал своему правительству: «Император в Петергофе до того отличил великую княжну Елизавету Петровну, что начинает быть с нею неразлучным». 8 ноября того же года Маньян сообщал уже не о привязанности, а о настоящей страсти двенадцатилетнего Петра: «Страсть царя к принцессе Елизавете не удалось заглушить, как думали раньше, напротив, она дошла до того, что причиняет теперь действительно министерству очень сильное беспокойство. Царь до того отдался своей склонности с желанием своим, что немало, кажется, затруднены, каким путем предупредить последствия подобной страсти, и хотя этому молодому государю всего двенадцать лет, тем не менее Остерман заметил, что большой риск оставлять его наедине с принцессой Елизаветой».

Верховный тайный совет даже решил, чтобы один из членов совета попеременно сопровождал царя. Однако роль соглядатаев оказалась не по душе Головкину и Апраксину. Они заявили Петру о своем намерении удалиться от двора, «если он не изменит вскоре своего отношения к принцессе Елизавете».

Угроза нисколько не охладила страсть Петра, что следует из депеш послов в следующем, 1728 году.

10 января де Лириа писал: «Больше всего царь доверяет принцессе Елизавете, своей тетке, я думаю, что его расположение к ней имеет весь характер любви». Два месяца спустя в очередной депеше он подтвердил свое наблюдение: «Любовь к принцессе Елизавете, своей тетке – любовь, которую он заявляет открыто, что не нравится великой княжне, которая, впрочем, ведет себя с величайшим благоразумием и осторожностью». Он же 10 мая: «Принцесса Елизавета сопровождает царя в его охоте, оставивши двух своих иностранных слуг и взявши с собою только одну русскую даму и двух русских служанок».

О том, что отношения между теткой и племянником отнюдь не носили платонический характер, было известно и французскому дипломату Маньяну. В октябре 1727 года в донесении своему правительству он описывал «нечто вроде страсти», которую царь питает к своей тетке: эта страсть «возникла от постоянной привычки видеться с принцессой, но третьего дня было решено, что принцесса должна покинуть царский дворец и поселиться на другой стороне реки». Принятые меры не помогли, и десять дней спустя Маньян убедился: страсть царя к Елизавете не удалось заглушить, как думали раньше, напротив, она дошла до того, что причиняет теперь действительно очень сильное беспокойство.

Пик любовных утех Петра с Елизаветой приходится на первую половину 1728 года. В январе этого года свое отношение к тетке племянник выразил щедрым подарком, пожаловав ей имение, приносившее доход в 30 тысяч рублей в год.

В июле наступило охлаждение, не оставшееся без внимания иностранных дипломатов. 16 августа де Лириа информировал мадридский двор: «Царь уже меньше интересуется принцессой Елизаветой, своей теткой: он не выражает ей прежнего внимания и реже входит в ее комнату».

Более подробен Маньян. В донесении от 13 сентября он писал: «Царь, видимо, относится теперь очень холодно к принцессе Елизавете». Наступившую холодность посол объяснял «не столько соображениями здешнего молодого государя о личном поведении этой принцессы, сколько его вниманием к своему любимцу князю Долгорукову, к которому, как говорят, эта принцесса была не равнодушна». Но, главное, царю доложили о «сближении» принцессы Елизаветы «с одним гренадером», которое зашло, «как некоторые полагают, должно быть, слишком далеко». На беду, гренадер заболел. «Несколько недель тому назад, – продолжает Маньян, – цесаревна отправилась пешком на богомолье в монастырь, за 60 верст отсюда, и единственным побуждением к такому путешествию было желание испросить для этого гренадера исцеления от недуга...» Принцессу сопровождал ее новый фаворит Бутурлин. По мнению «главных русских вельмож», подводил Маньян итог своим наблюдениям, положение Елизаветы при дворе «должно лишить друзей и сторонников этой принцессы всякой надежды, какую они могли возлагать на кредит ее у царя».

Царя упорно настраивали против тетки князья Долгорукие. Естественно, это объяснялось не их заботой о нравственности юного монарха, но совсем другими соображениями, а именно горячим желанием главы клана князя Алексея Григорьевича и его сына Ивана женить Петра на Екатерине Долгорукой. Поведение Елизаветы Петровны давало Долгоруким хорошие козыри для этого.

О безнравственном поведении Елизаветы постоянно писал в своих донесениях испанский посол де Лириа – тот самый, который так восхищался ее внешностью. Вряд ли нравы мадридского двора отличались целомудрием, но распущенность юной красавицы вызывала у испанца все больше и больше негодования.

15 ноября он писал: «Принцесса Елизавета после царя теперь будет ближайшей преемницей короны, и от ее честолюбия можно бояться всего. Поэтому думают или выдать ее замуж, или погубить ее, по смерти царя заключив ее в монастырь. В необходимости последнего она убеждает ежедневно своим дурным поведением, и если вперед не будет вести себя лучше, все же кончит тем, что ее запрут в монастырь». Далее негативные оценки нарастают. 29 ноября: «...Красота ее физическая – это чудо, грация ее неописанна, но она лжива, безнравственна и крайне честолюбива». 21 февраля 1729 года: «Принцесса Елизавета делает то же (предается удовольствиям и наслаждениям. – Н. П.) с такою публичностию, что доходит до бесстыдства, что недалеко то время, когда с нею поступят как-нибудь решительно». 14 марта: «Поведение принцессы Елизаветы с каждым днем делается все хуже и хуже: она без стыда делает вещи, которые заставляют краснеть даже наименее скромных».

Однако даже развратное поведение тетки не погасило страсти к ней императора. Показательно, что во время церемоний помолвок Петра как с Марией Меншиковой, так и с Екатериной Долгорукой современники отмечали явное равнодушие царя к своим будущим супругам. Это можно рассматривать как косвенное свидетельство того, что в голове у жениха роились мысли совсем о другой женщине, а именно о горячо желанной тетушке.

В декабре 1728 года, то есть в то время, когда наблюдалось охлаждение в отношениях между Петром и Елизаветой, наставник императора А. И. Остерман заявлял, «что боится, чтобы царь снова не влюбился в Елизавету». Очевидно, основания для этих опасений имелись. Дабы не допустить возобновления, казалось бы, угасшей страсти, вельможи решили выдворить цесаревну за пределы России. С этой целью начались интенсивные переговоры между русским и польским дворами о выдаче Елизаветы Петровны замуж за Морица Саксонского. Однако эти переговоры внезапно прервались – надо полагать, по повелению императора.

Елизавета Петровна была настолько уверена в силе своих чар и привязанности к себе племянника, что позволяла себе весьма рискованные поступки. И речь идет не только о ее отношениях с другими мужчинами. Она, например, отсутствовала на праздновании годовщины со дня коронации императора. По мнению Маньяна, оказавшемуся, впрочем, ошибочным, при дворе «смотрят на это обстоятельство как на преддверие бури, грозящей этой принцессе». Бури, однако, не произошло.

Де Лириа повествует о праздновании дня рождения Елизаветы Петровны, состоявшегося 29 декабря. На нем обещал присутствовать император, но он уехал охотиться на медведей. «Принцесса Елизавета, – повествует де Лириа, – почувствовала себя бесконечно оскорбленной ревнивой заботливостью, с которой Долгорукие стараются удалить от нее царя. И все знают, что эта их ревность даже противна самому монарху, который, несмотря на все, что они заставляют его делать, все-таки сохраняет к принцессе постоянную любовь».

В этой же депеше де Лириа сообщал о трогательной встрече императора с цесаревной: «Меня также уверяют, что однажды ночью царь был на свидании с принцессой Елизаветой, и оба вместе они долго плакали, после чего монарх будто бы сказал своей тетке, чтобы она потерпела, что дела де изменятся. Все это вместе с холодностью, которую царь оказывает своей невесте (Екатерине Долгорукой. – Н. П.), заставляет меня думать, что в воздухе собирается гроза».

Повторимся еще раз: основания говорить о благотворном влиянии Елизаветы Петровны на императора отсутствуют напрочь. Напротив, ей, как и племяннику, импонировала праздная, беззаботная, наполненная одними только удовольствиями жизнь. Не видно, чтобы цесаревна, которой в 1729 году исполнилось двадцать лет, проявляла интерес к политике, дворцовым интригам или сверх меры использовала близость к императору в корыстных целях.

Совсем в ином свете предстают отношения Петра с сестрой Натальей Алексеевной. Она была старше брата на 15 месяцев, но в их характерах и поведении просматриваются столь существенные различия, будто у них были разные родители или они росли и воспитывались в несхожих условиях. Петр был капризным, безалаберным и своевольным подростком, в то время как его сестра – разумной, не по возрасту рассудительной и уравновешенной девицей.

Впрочем, такого рода контрасты нельзя считать редким явлением. К несхожим натурам относятся, например, дочери Петра Великого, Анна и Елизавета. Обеих тоже воспитывали в одинаковых условиях, однако хорошо известно, сколь несхожими они оказались, достигнув зрелого возраста. Анна Петровна всего на год была старше сестры, но любознательность породила в ней тягу к самообразованию – она отличалась начитанностью, серьезным восприятием окружающего, благоразумием, в то время как ее младшая сестра Елизавета ограничилась приобретенным в детские годы и, избалованная всеобщим вниманием к своей на редкость привлекательной внешности, отличалась легкомыслием, неукротимой тягой к удовольствиям и наслаждениям. (Она, похоже, за всю жизнь не прочла ни одной книги, так как чтение считала вредным для здоровья – старшая сестра, по ее мнению, и скончалась в двадцатилетнем возрасте, потому что подорвала здоровье чтением книг.)

Историки не располагают сведениями ни об интересе великой княжны Натальи Алексеевны к чтению книг, ни о ее образованности. Ее имя стало мелькать в депешах иностранных послов с 1727 года, когда ее брат был провозглашен императором. Причем большинство донесений описывают состояние ее здоровья, и лишь немногие отмечали ее поступки и достоинства.

Лефорт доносил 12 июня 1727 года: «Нельзя довольно налюбоваться на рассудительное поведение великой княжны. Она – Минерва (покровительница ремесел и искусств. – Н. П.) для царя». Наталья Алексеевна осуждала как увлечение брата теткой Елизаветой Петровной, так и его страсть к охоте. Но, как отмечал Лефорт в декабре того же года, и великая княжна, и действующий заодно с нею Остерман «потеряли всякое значение с своими увещеваниями. Великая княжна часто бывает огорчена поступками царя, следующего только прекрасным правилам Долгоруких».

Герцог де Лириа тоже заметил достоинства сестры царя. «Могу уверить вас, – делился своими впечатлениями посол с мадридским двором, – это (смерть великой княжны. – Н. П.) будет незаменимая потеря для России: ее ум, рассудительность, благородство, наконец, все качества ее души выше всякой похвалы. Иностранцы теряют в ней покровительницу, и особенно Остерман, к которому она всегда имела величайшее доверие». Легко заметить, что де Лириа вообще давал самые лестные отзывы о великой княжне. Впрочем, очевидно, что испанский посол сильно преувеличивал добродетели тринадцатилетней девочки.

В апреле 1728 года прусский посол Мардефельд дал о великой княжне отзыв, близкий к оценке Лефорта: «Многие говорят, что она, как разумная и дальновидная особа, так близко принимает к сердцу все уклонения от правильного воспитания ее брата, что в этом и состоит главная причина ее болезни».

Самыми обстоятельными сведениями об усилиях великой княжны раскрыть брату глаза на гибельные для него последствия тесных контактов с Иваном Долгоруким располагал К. Рондо: «Царевна в самых горячих выражениях представила брату дурные последствия, которые следует ожидать для него самого и для всего народа русского, если он и впредь будет следовать советам молодого Долгорукого, поддерживающего и затевающего всякого рода разврат. Она прибавила, что и больна от горя, которое испытывает, видя, как его величество, пренебрегая делом, отдается разгулу». Уже после кончины Натальи Алексеевны, 3 декабря 1728 года, английский посол К. Рондо доносил, что брат, «чтобы утешить умирающую, обещал исполнить ее желание, но со смертью царевны он изменил слову, и князь (Долгорукий. – Н. П.) теперь в милости больше, чем когда-нибудь».

Надобно отметить, что дипломаты переоценивали степень влияния великой княжны на брата. Оно было значительным при Меншикове, когда отрок искал у нее совета, как у старшей сестры и самого близкого к нему человека. Но после того как Петр оказался покорен двумя страстями: охотой и увлечением теткой, обе они (эти страсти) затмили влияние сестры, отодвинули ее на второй план. Теперь советы и увещания великой княжны либо принимались лишь для вида, либо напрочь игнорировались. Петр начал сторониться встреч с сестрою, чтобы не выслушивать очередную ее нотацию. Об этом говорил Остерман, лучше других осведомленный о подлинных отношениях между братом и сестрой. Так, в беседе с Лефортом Андрей Иванович прямо заявил, что великая княжна оказывала незначительное влияние на брата.

Об исчезновении близких отношений между братом и сестрой свидетельствует поведение Петра накануне кончины сестры. Это поведение характеризует императора далеко не с лучшей стороны. Наталья Алексеевна перед смертью пожелала проститься с братом, но он был на охоте. Пришлось посылать к нему одного за другим пятерых курьеров.

Но иностранные дипломаты не ошибались в том, что касалось симпатии, которую питала к ним сестра императора. Именно в ней они видели свою защитницу. А потому с особо пристальным вниманием они следили за состоянием здоровья великой княжны: все иноземные послы считали необходимым сообщать своим дворам о том, как протекала ее болезнь и как постепенно угасала надежда на ее выздоровление.

Используя извлечения из депеш, можно составить хронологию течения болезни великой княжны.

8 апреля 1728 года. Мардефельд: «Наталья Алексеевна нездорова, и она проводит большую часть времени в постели».

26 июля. Де Лириа: 23 июля – день рождения великой княжны. Она специально встала с постели, чтобы присутствовать на ужине, «хотя так слаба, что едва может держаться на ногах. Все медики думают, что у нее легочная чахотка и, я боюсь, проживет ли она еще несколько недель, хотя ей и дадут то средство, которое рекомендовал я, а именно молоко женщины».

26 июля. Лефорт: «У великой княжны остались следы бывшей у нее болезни, именно чахоточный кашель и худоба, заставляющая бояться за нее. Вот следы нездорового помещения в Кремле и прогулок, которые она принуждена была предпринять для доставления удовольствия своему брату».

9 августа. Де Лириа: «Великая княжна чувствует себя гораздо лучше с того времени, как ее лечит новый медик».

23 августа. Де Лириа: «Здоровье великой княжны улучшается. Вчера я имел честь быть с нею восприемником дочери одного контролера при столе его величества».

26 августа. К. Рондо: «Царевна Наталья Алексеевна была очень больною в Москве, она теряла фунта по два крови».

15 ноября. Де Лириа: «...великая княжна в отчаянном положении, почему его величество возвратился в город ныне же... Великая княжна умирает, и ее потеря незаменима: в моей жизни я не видал принцессы более совершенной».

29 ноября. Де Лириа: «С того времени, как великая княжна начала принимать женское молоко, здоровье ее не улучшается: надежды на выздоровление не предвидится».

Наталья Алексеевна скончалась 22 ноября (3 декабря по новому стилю) 1728 года. Это была действительно огромная потеря для Петра II, ибо в лице сестры он имел человека, который искренне любил его и желал ему добра. Но сам Петр этого, кажется, не понимал.

В архиве сохранился текст «придворного распоряжения касательно погребальной церемонии великой княжны Натальи Алексеевны». Из этого документа явствует, что похороны великой княжны должны были отличаться пышностью и торжественностью. В них принимал участие сам император.

В церемонии предполагалось участие двух шталмейстеров: один шел впереди процессии, другой ее замыкал. Основную часть процессии открывали 36 трубачей и три литаврщика. За ними следовали пажи великой княжны во главе с гофмейстером. Далее в санях везли гроб. Лошади были покрыты черными попонами, а сани – черным бархатом. За гробом следовали 48 лакеев в траурном одеянии с факелами, из коих 34 сопровождали гроб, а 16 – императора.

Перечисленные участники церемонии комплектовались из штата великой княжны. За ними следовали 13 карет, запряженных цугами, в которых восседали маршалы, кавалеры и гофдамы. За этими каретами ехали дамы, тоже в каретах; их число не указано.

За императором несли шлейф три камергера. Каждого сопровождали по два гайдука.

За день до погребения все кабаки должны были быть извещены о запрещении продавать в день похорон водку.

Погребение великой княжны сопровождалось инцидентом, свидетельствующим о живучести традиций местничества, отмененного еще в 1682 году. Несмотря на присутствие императора, многие так и не явились на похороны. Как пояснил К. Рондо, «...возникли большие споры по поводу мест в процессии и ее расположения, сановники никак не могли согласиться между собою». «Большинство лиц уклонились от присутствия на похоронах, – сообщал Маньян, – их поведение так не понравилось царю, что он, как говорят, грозился даже припомнить некоторым из них».

Влияние на императора пыталась оказать еще одна его близкая родственница – родная бабка Евдокия Федоровна Лопухина.

Первая супруга Петра Великого испытала на себе всю жестокость нравов того времени. Она была насильно пострижена мужем в монастырь, ибо для Петра это был единственный возможный способ расторгнуть брак с нелюбимой им женщиной. Молодая, сильная, пышущая здоровьем красавица приняла новое имя – Елена и должна была заживо схоронить себя в монашеской келье. Всего она провела в разных монастырях около трех десятилетий.

Сначала ее содержали в Суздальском Покровском монастыре. В 1718 году, однако, она была привлечена к следствию по делу царевича Алексея, во время которого обнаружилось, что бывшая царица не соблюдала правил монашеского поведения и даже вступила в интимную связь с капитаном Степаном Глебовым. Были найдены написанные ею письма, адресованные капитану. Глебова подвергли жестокой казни – он был посажен на кол, а блудницу отправили в Старую Ладогу, где она содержалась под более строгим надзором. Затем из Старой Ладоги инокиню Елену перевели в Шлиссельбургскую крепость, где в сентябре 1725 года ее довелось мельком видеть камер-юнкеру Берхгольцу. «Обозрев внутреннее расположение крепости, приблизились мы к большой деревянной башне, – писал он, – в которой содержится царица Евдокия Федоровна. Не знаю, с намерением или нечаянно, она прогуливалась по двору. Увидев нас, она поклонилась и громко говорила, но слов ее за отдаленностью нельзя было расслышать».

Вступление на престол внука сразу же изменило ее положение. Евдокии Федоровне вернули свободу. Бывшая царица избрала местом своего пребывания Новодевичий монастырь в Москве.

Двор находился в Петербурге, а из Шлиссельбурга, где она содержалась, до столицы было, что называется, рукой подать. Однако Меншиков распорядился везти бывшую царицу в Москву, не завозя ее в Петербург, – он опасался, что озлобленная Евдокия будет мстить оставшимся в живых виновникам гибели ее сына царевича Алексея и ужесточения содержания ее самой в монастыре, а в число этих виновников, несомненно, входил и он сам. И действительно, царица-инокиня питала к Меншикову самую неугасимую ненависть. Как свидетельствовал прусский посол барон Г. фон Мардефельд, царицу вообще «всегда считали за гордую и мстительную особу».

Опасения, однако, оказались напрасными: лучшие годы Евдокии Федоровны были позади, здоровье утрачено. В карете, державшей путь в Москву, сидела старуха, желание которой состояло лишь в том, чтобы остаток дней своих провести спокойно, без потрясений и участия в интригах, довольствуясь положением бабки императора и отказавшись от вмешательства в дела управления.

Сразу же надо отметить особенность в отношениях бабки с ее внуком и внучкой – вряд ли они могли питать друг к другу нежные и теплые родственные чувства. Петр и Наталья росли вдали от бабки, не испытывали ее ласки и заботливости, а бабка до времени даже не подозревала о их существовании. Притом она была значительно более заинтересована в установлении контактов с внуком и внучкой, от которых ожидала самых разных и прежде всего материальных благ: возвращения титула царицы, восстановления престижа. Петр же общества бабушки не искал и в ее участии в своей судьбе не нуждался.

Однако внешние приличия необходимо было соблюсти, а они требовали встречи родственников.

Узнав о падении Меншикова, бабка 21 сентября 1727 года отправила внуку письмо следующего содержания: «Державнейший император, любезнейший внук! Хотя давно желание мое было не токмо поздравить ваше величество с восприятием престола, но паче вас видеть, но понеже счастию моему по се число не сподобилась, понеже князь Меншиков не допустя до вашего величества, послал меня за караулом к Москве. А ныне уведомилась, что за свои противности к вашему величеству отлучен от вас; и тако примаю смелость к вам писать и поздравить. Притом прошу: естли ваше величество к Москве вскоре быть не изволите, дабы повелели быть к себе, чтоб мне по горячности крови видеть вас и сестру вашу, мою любезную внуку, прежде кончины моей. Прошу меня не оставить, но прикажи уведомить, какое ваше изволение будет».

Но и освободившись от опеки Меншикова, царь не жаждал встречи с бабкой. Он хорошо знал о ее ненависти к детям Петра Великого от второго брака, и в частности к цесаревне Елизавете Петровне, в которую был страстно влюблен. Кроме того, бабка в первых же письмах стала донимать внука разного рода ходатайствами и просьбами, исполнение которых отвлекало юного царя от занятий, доставлявших удовольствие.

В желании поскорее увидеть внука и внучку царица проявляла немалую словесную изобретательность. «Дай, моя радость, мне себя видеть в моих таких несносных печалях, – например, писала она, – как вы родились, не дали мне про вас слышеть, нежели видеть вас»; или: «наипаче того прошу: дайте мне себя видеть и порадоватца вами, такими дорогими сокровищи»; «а наипаче того желаю, чтоб мне вас видеть вскоре по моей к вам природной горячести»; я «забуду от такой своей радости все предбудущие свои печали, как вас увижу»; «о вашем вселюбезнейшем здоровье слышу, а вас не вижу и в том мне великая печаль»; «...чтоб мне вас видеть во всяком благополучии, и прошу вас также и молю всевышнего нашего Создателя, чтоб оное учинилось в недолгом времени, и мне истинно и веры не имеетца, чтоб мне вас видеть».

Внук отвечал бабке реже – разумеется, под диктовку наставника Остермана. Он также писал о своем горячем желании увидеться с нею, проявлял заботу о ее материальном благополучии и даже спрашивал, «в чем я могу услугу и любовь мою показать», но упорно сопротивлялся ее приезду в Петербург. 30 сентября в тон бабушкиных посланий Петр отвечал: «Я сам ничего так не желаю, как чтоб вас, дражайшую государыню бабушку, видеть, и надеюсь, что с Божиею помощию еще нынешней зимы то учинится может». В следующем письме, отправленном 5 октября, внук уточнил обстоятельства будущей встречи: он сам «для коронации своей в Москву прибыть намерен».

Эта неопределенность бывшую царицу никак не устраивала. Она продолжала донимать внука мольбами о более скором свидании и, разумеется, в Северной столице – бабке не терпелось показаться столичной элите и полюбопытствовать, что представляло творение ненавистного ей покойного супруга.

Остерман не только сочинял письма бабке от имени своего царственного воспитанника, но и сам вступил с ней в переписку. Никогда ничего не делавший без ощутимой выгоды, барон и в данном случае рассчитывал извлечь пользу из контактов с царицей. Дело в том, что именно в это время до крайности обострился конфликт между ним и фаворитом императора Иваном Долгоруким. Над Андреем Ивановичем нависла угроза увольнения от должности воспитателя, и он искал поддержки всюду, где мог ее обрести, – в том числе и у царицы, которую он никогда не видел и о возможностях которой быть ему полезной не имел представления.

Первое письмо Евдокии Федоровне Остерман отправил 27 сентября 1727 года, то есть с тем же курьером, который вез письмо внука. В нем он заверил ее во «всеподданнейшей моей верности» как его императорскому величеству, так и в делах «которые к вашему величеству принадлежат». В другом письме к царице он обещал «его императорскому величеству, моему всемилостивейшему государю, без всяких моих партикулярных прихотей и страстей прямые и верные мои услуги показать, так и ваше величество соизволит всемилостивейше благонадежны быть в моей вернейшей преданности к вашего величества высокой особе».

К переписке с царицей он привлек и свою супругу, которая тоже убеждала Евдокию Федоровну: «...муж мой его императорскому величеству и вашему величеству служит и служить будет».

В данном случае Андрей Иванович просчитался – на деле оказалось, что царица была лишена возможности оказать ему помощь, хотя и обещала «сколь силы моей будет, и я вам всегда доброхотствовать буду». Однако, как явствует из донесений иностранных дипломатов, «сил» у царицы осталось маловато – их хватило лишь для того, чтобы вернуть из ссылки оставшихся в живых осужденных по делу ее сына царевича Алексея и возвратить своим родственникам Лопухиным конфискованное у них имущество. Правда, в этом отношении она действовала очень решительно. «Старая царица выхлопотала возвращение прав собственности всем, принадлежащим к ее дому... – доносил Маньян, – это исполняется с такою точностью, что приводит почти в отчаяние множество знатных лиц, награжденных этим имуществом большей частью в благодарность за услуги». Очевидно, в этом вопросе Евдокия Федоровна опиралась на полную поддержку царя.

Но личные отношения все не складывались. «До сих пор все еще не могут установиться искренние отношения между бабушкой и императором и обеими великими княжнами, – доносил 19 февраля 1728 года Г. фон Мардефельд. – Старая царица все еще живет в монастыре, где она занимает три маленькие комнатки или, вернее, кельи. Император и великие княжны сделали ей только один церемонный визит, который ей совсем не пришелся по душе, а также не достигла она желанной цели тем, что, облачившись в старомосковское одеяние, заставила всех посетителей подойти к своей руке».

Личная встреча бабки и внука состоялась незадолго до коронации Петра II. Единственное ее описание, причем весьма скудное, принадлежит перу испанского посла де Лириа. «В понедельник, 1 марта 1728 года (по новому стилю. – Н. П.), бабка царя приехала во дворец видеть его царское величество, – доносил он. – Она имела терпение просидеть у него очень долго. Чтобы не дозволить ей говорить о делах, на все это время он пригласил быть с ним принцессу Елизавету, чтобы она была для того помехой. Но она все-таки много говорила ему о его поведении, как меня уверяли, она советовала ему жениться, хотя даже на иностранке, что де будет все-таки лучше, чем вести эту жизнь, которую он ведет в настоящее время. Эти лекции или откровенность со стороны бабки не только дают надеяться, что его царское величество, чтобы избавиться от бабки, поспешит возвратиться в Петербург, но и утверждает меня в мнении, что она ни в каком случае не будет иметь влияния на дела управления».

Маньян подтвердил догадку де Лириа. Упреки внуку «относительно его связей с принцессой Елизаветой и ходатайства за некоторых из его министров» вызвали раздражение юного царя. Недовольство поведением бабки усилилось в связи с эпизодом с подметным письмом в защиту сосланного Меншикова. В ходе розыска выяснили, что духовник царицы-бабки получил «тысячу ефимков за то, чтобы ввести Меншикова в милость царицы». «Здесь, видимо, недовольны старой царицей, – доносил Маньян, – за то, что она умолчала о сообщении, сделанном ей духовником».

Маньян сообщил еще об одной детали в поведении царицы, вызвавшей недовольство внука: «Страшная ненависть, приписываемая старой царице по отношению к обеим дочерям, рожденным от второго брака покойного царя его супругой, заставила предполагать, что она не замедлит устроить так, чтобы принцесса Елизавета вынуждена была вступить в монастырь». «Некоторые даже того мнения, – добавлял он, – что ее мщение пойдет еще дальше, и она постарается о том, чтобы этот второй брак Петра I был признан недействительным, как заключенный еще при жизни его первой супруги». Напомним, что император в это время пылал горячей страстью к Елизавете, и намерение бабки упрятать ее в монастырь глубоко задевало его чувство. Маньян писал, что кредит царицы пал после того, как она сделала внушение царю относительно царевны Елизаветы Петровны.

Прусский посол Мардефельд, возможно, был прав, когда писал о тайной мечте старой царицы «разыгрывать роль правительницы». Однако такая роль была явно ей не по силам. Царица, писал Мардефельд, «не обладает ни малейшими качествами, необходимыми для этого»; к тому же ее «совершенно притупило тридцатилетнее строгое заключение». У нее недоставало сил даже для того, чтобы участвовать в придворных интригах.

Слабое состояние здоровья Евдокии Федоровны отметил и де Лириа: 7 мая 1728 года ее «поразил в церкви апоплексический удар, который, впрочем, не имел роковых последствий» – через десять дней она поправилась. Лефорт 1 августа 1729 доносил: «Бабка царя чувствует себя слабой и нездоровой от водяной. Состояние ее ухудшается от показавшейся наружу воды. Говорят, что она находится в опасном положении».

Внук, судя по наблюдению де Лириа, не имел желания часто встречаться с бабкой: Петр «хотя и почитает свою престарелую бабку, но виделся с нею только однажды именно потому, чтобы не дать ей повода говорить об управлении. Великая княжна тоже виделась с нею только один раз, и то взяла с собою принцессу Елизавету, чтобы иметь в ней поддержку, если бы та заговорила о политических и других делах, которые бы не способствовали взаимному удовольствию свидания».

Итак, Евдокия Федоровна, хотя и пользовалась внешним почетом, пребывала в фактической изоляции. В утешение внук мог облагодетельствовать ее материальными благами – в феврале 1728 года он назначил ей ежегодный пансион в 60 тысяч рублей, велев приготовить ей особое помещение при дворце с особым штатом, а также роскошную прислугу: пять карет с пятью цугами, 40 верховых лошадей, дворецкого, двух спальников, двух стремянных конюхов, а также кухмистера и поваров, «сколько пристойно». Он же пожаловал бабке два села, ранее принадлежавших Меншикову: Рождественское и Ивановское с двумя тысячами дворов.

Видимо, Евдокия Федоровна смирилась с ролью сторонней наблюдательницы происходившего. В феврале 1728 года Мардефельд извещал прусский двор: «Бабушка заявила, что будет вести частную жизнь». Она скончалась в 1731 году, пережив и внучку, и внука.

Обе эти смерти произвели на нее очень тягостное впечатление. Узнав о тяжелой болезни великой княжны Натальи Алексеевны, она покинула свои покои, что делала нечасто, и навестила ее. Царица «нашла ее настолько плохой, – писал Маньян, – что сочла нужным, нимало не медля, совершить над ней предсмертные церковные обряды».

После же смерти царя Петра Алексеевича, когда царица подошла к гробу с его телом, она и вовсе лишилась чувств.

Великий князь Пётр Алексеевич, родившийся 12 октября 1715 года в Петербурге, был сыном наследника престола Алексея (приговорённого к смертной казни в 1718 году) и его жены Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской, которая умерла через десять дней после родов.

Родители Петра II

Будущий наследник престола, как и его старшая на год сестра Наталия, не был плодом любви и семейного счастья. Брак Алексея и Шарлотты был следствием дипломатических переговоров Петра I, польского короля Августа II и австрийского императора Карла VI, причём каждый из них хотел получить свою выгоду из семейного союза династии Романовых и древнего германского рода Вельфов, связанного множеством родственных нитей с правившими тогда в Европе королевскими домами.

Чувствами жениха и невесты при этом, естественно, никто не интересовался, как, впрочем, это и практически всегда бывало при династических браках.

Двое детей царевича Алексея Петровича получили имена «Наталия» и «Пётр». Это были имена самого Петра I и его любимой сестры царевны Наталии Алексеевны. Мальчик оказался полным тезкой деда Петра I. Его крестили дед со своей сестрой Натальей. «Так Петр II стал полной антропонимической „копией“ Петра I».

Внуки Петра I Пётр и Наталья в детстве, в образе Аполлона и Дианы. Худ. Луи Каравак, 1722

Примечательно, что через 17 дней после его рождения у императора родился уже собственный сын, который также был назван «Петром» (хотя называть ребёнка именем живого предка по прямой линии было не принято). Таким образом император демонстрировал преемственность от Петра-отца к Петру-сыну, в обход тёзки-внука. Однако этот «конкурент» скончался в 1719 году

Маленький принц

Умирает Екатерина I, и 11-летний мальчик становится императором. «Он один из самых прекрасных принцев, каких можно встретить; он обладает чрезвычайной миловидностью, необыкновенной живостью», - пишет о Петре французский дипломат Лави.

Пётр II Алексеевич — российский император, внук Петра I, сын царевича Алексея Петровича и немецкой принцессы Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской, последний представитель рода Романовых по прямой мужской линии.

Юный государь обещал подражать римскому императору Титу, старавшемуся поступать так, чтобы никто не уходил от него с грустным лицом. К сожалению, обещание это Петр не сдержал…

Паутина интриг с рождения

Лишённый родительской ласки, Пётр Алексеевич рос как трава на лугу: учили его «чему-нибудь и как-нибудь», воспитанием практически не занимались. Тем временем, скончался Пётр I, престол заняла его вдова, императрица Екатерина I, а реальная власть оказалась в руках светлейшего князя Александра Меншикова.

Александр Данилович Меншиков. После смерти Петра I — фактический правитель России (1725—27), «первый сенатор», «первый член Верховного тайного совета» (1726), при Петре Втором — генералиссимус морских и сухопутных войск.

Хитрый интриган с тревогой наблюдал, как тают здоровье и силы Екатерины I, погрузившейся в безумный вихрь удовольствий и развлечений. Ему нужно было позаботиться о будущем. И Меншиков начинает обхаживать наследника престола — юного Петра Алексеевича.

Тоскующий по ласке ребёнок потянулся к «светлейшему», он даже стал называть «батюшкой» человека, подписавшего смертный приговор его настоящему отцу!

Мария Меншикова, первая невеста Петра II. Худ. И. Г. Таннауер

Стараясь упрочить влияние на императора, Меншиков перевёз его 17 мая в свой дом на Васильевский остров. 25 мая произошло обручение 11-летнего Петра II с 16-летней княжною Марией, дочерью Меншикова. Она получила титул «Её императорское высочество» и годовое содержание в 34 тыс. рублей.

Хотя Пётр был любезен по отношению к ней и её отцу, в своих письмах того времени называл её «фарфоровой куклой».

Остерман

Меншиков спешил «ковать железо пока горячо»: он перевёз венценосного отрока в собственный дом, государева невеста Мария получила титул императорского высочества. Одних недоброжелателей «светлейший» отправил в ссылку, других – подкупил высокими должностями.

Малолетний государь, всецело доверявший «батюшке», безропотно подписывал любой составленный им указ. Но с воспитателем царя Меншиков здорово оплошал. Он приставил к Петру лукавого немца Остермана, притворявшегося преданным сторонником «светлейшего».

Граф Генрих Иоганн Фридрих Остерман ( нем. Heinrich Johann Friedrich Ostermann), в России — Андрей Иванович.

На деле Остерман ненавидел всесильного временщика и вместе с княжеским кланом Долгоруких готовил его падение.

Хитроумный немец был неплохим психологом. Уроки Остермана так увлекали Петра, что мальчик, едва проснувшись ранним утром, чуть не бегом спешил на занятия. А педагог постепенно настраивал юного царя против Меншикова.

Императорский гнев

Однажды подданные преподнесли государю изрядную сумму. Пётр распорядился послать деньги своей даме сердца — Елизавете. Узнав об этом, Меншиков перехватил гонца и бесцеремонно прикарманил царский подарок.

Портрет юной Елизаветы Петровны. Луи Каравак, 1720-е годы.

Пётр был в бешенстве, он вызвал князя «на ковёр» и устроил форменный разнос. «Я тебе покажу, кто из нас император!», — бушевал юный царь, в котором взыграл буйный нрав его деда, Петра Великого. Ошеломлённому Меншикову пришлось вернуть деньги Елизавете.

Смена фаворита

В сентябре князь устроил в своем поместье пышное празднество. Пётр обещал быть, но не приехал. И тут раздосадованный Меншиков совершил роковую ошибку: во время богослужения в часовне он демонстративно стал на царское место. «Доброжелатели» князя, разумеется, доложили Петру. Эта выходка положила конец головокружительной карьере Меншикова.

Усадьба Меншикова и посольский дворец по соседству — гравюра А.Зубова, 1715

Вдобавок к этому, летом 1727 года Меншиков заболел. Через пять-шесть недель организм справился с болезнью, но за то время, что он отсутствовал при дворе, противники Меншикова извлекли протоколы допросов царевича Алексея, отца императора, в которых участвовал Меншиков, и ознакомили с ними государя.

6 сентября по приказанию Верховного Тайного Совета все вещи императора были перенесены из меншиковского дома в Летний дворец. 7 сентября Пётр по своём прибытии с охоты в Петербург послал объявить гвардии, чтобы она слушалась только его приказаний.

8 сентября 1727 года Меншиков арестован, по результатам работы следственной комиссии Верховного Тайного совета без суда, был обвинён в государственной измене, хищении казны и указом 11-летнего мальчика-императора Петра II, отправлен в ссылку.

В. И. Суриков . « Меншиков в Берёзове » (1883)

После первой ссылки в своё имение — крепость Раненбург (в современной Липецкой области), по обвинению в злоупотреблениях и казнокрадстве, Меншиков был лишён всех занимаемых должностей, наград, имущества, титулов и сослан со своей семьёй в сибирский городок Берёзов Тобольской губернии.

Жена Меншикова, любимица Петра I, княгиня Дарья Михайловна, скончалась в пути (в 1728 году в 12 верстах от Казани). В Берёзове Меншиков сам построил себе деревенский дом (вместе с 8 верными слугами) и церквушку. Известно его высказывание того периода: «С простой жизни начинал, простой жизнью и закончу».

Позже в Сибири началась эпидемия оспы. Он умер 12 ноября 1729 года в возрасте 56 лет. Новым фаворитом царя стал Иван Долгорукий – известный всему Петербургу мот и гуляка.

Разгул

С падением Меншикова Пётр почувствовал себя совершенно независимым. Он перестал учиться, забросил государственные дела. По воспоминаниям современника, «император занимается только тем, что целыми днями и ночами рыскает по улицам с царевной Елизаветой, посещает камергера Ивана Долгорукого, пажей, поваров и Бог весть еще кого». Долгорукий приучил малолетнего государя к разгулу и разврату, отвлекая от любых серьёзных занятий.

Выезд императора Петра II и цесаревны Елизаветы Петровны на охоту. Худ. Валентин Серов, 1900

Изменился к худшему и характер Петра: «маленький принц» сделался вспыльчивым, капризным и раздражительным. Более всего он полюбил охоту, с пышной свитой выезжал в леса и неделями гонялся за добычей. А государством «рулил» клан Долгоруких, и под их «чутким руководством» дела в стране шли хуже и хуже.

В конце 1729 г. зарвавшиеся князья, по выражению испанского дипломата де Лириа, «открыли второй том глупости Меншикова». Повторяя ошибку «светлейшего», они решили преподнести Петру собственную «розу» — женить на Екатерине Долгорукой.

Княжна Екатерина Долгорукова, вторая невеста Петра II. Неизвестный художник, 1729 г.

Князь Иван убедил Петра объявить о предстоящем бракосочетании. Царь с неохотой уступил фавориту, но придворные заметили, что на балу в честь обручения Пётр имел недовольный вид и почти не обращал внимания на невесту. Женой Петра II Екатерина так и не стала…

Опостылевшая жизнь

В декабре 1729 года царь серьёзно заболел, Елизавета пришла навестить племянника. 14-летний мальчик грустил, говорил, что жизнь ему опостылела, и он скоро умрёт. Слова оказались пророческими: 19 января 1730 г. Пётр II скончался от оспы.

Пётр II Алексеевич — российский император.

В сказке Сент-Экзюпери Маленький принц попадает на планету, полную чудесных роз. Но их красота кажется ему холодной и пустой. «Вы ничуть не похожи на мою розу, — сказал он им. — Вы еще ничто. Никто вас не приручил, и вы никого не приручили».

Принцу из сказки повезло — у него была Роза. А русский «маленький принц» своей Розы среди множества ярких и пышных цветов так и не нашёл…

Дмитрий Казеннов

Российские императоры: истории жизни и смерти

МАЛЬЧИК В ИМПЕРАТОРСКОЙ КОРОНЕ

Страницы короткой жизни и стремительной смерти российского императора Петра II

"Богу угодно было призвать меня на престол в юных летах. Моею первою заботою будет приобрести славу доброго государя. Хочу управлять богобоязненно и справедливо. Желаю оказывать покровительство бедным, облегчить всех страждущих, выслушивать невинно преследуемых.., и, по примеру римского императора Веспасиана, никого не отпускать от себя с печальным лицом." Пётр II (из письма к сестре Наталье, написанного на следующий день после возведения на царство и речи, произнесённой на заседании Верховного тайного совета 21 июня 1727 г.) "Русский престол берегут церковь и русский народ. Под охраной их надеемся жить и царствовать спокойно и счастливо. Два сильных покровителя у меня: Бог в небесах и меч при бедре моем!" Пётр II (из речи, произнесённой перед народом в Новгороде на пути из Петербурга в Москву)

Неизвестный художник. Миниатюра Предположительно художник А.П.Антропов

1

Записка о кончине Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны и о вступлении на Престол Государя Императора Петра II Алексеевича (даётся в сокращении)

(Сия записка находится в 8-й части Собрания Журналов и печатных Календарей, хранящагося в Главном Архиве Министерства Иностранных Дел (№ -27, стр. 320-322).

1727-го году, Мая в 6-й день , в 9-м часу пополудни, волею Божиею, Всепресветлейшая. Державнейшая, Великая Государыня Императрица Екатерина Алексеевна, Самодержица Всероссийская, от сего времяннаго жития преставися в вечное блаженство...

В 7-й день , по утру в 8-м часу, все Министры, Сенаторы, Генералитет, и Святейший Правительствующей Синод и протчие знатные воинские и статские собрались к Его Светлости Рейхс-Маршалу, Генералу-Фелтьмаршалу Князю Александру Даниловичу Меншикову, в его апартаменты в Зимнем Дворце и в 9-м часу пошли Все в большую залу, где, изволили быть: Их Высочества Великий Князь, Государыни Цесаревны Анна и Елисавет Петровны, Его Королевское Высочество Герцог Голштейно-Готторпской. И притом Действительным Штатским Советником Васильем Степановым чтен был тестамент Ея Императорскаго Величества, за подписанием Ея Величества собственной руки, которым Ея Величество изволила удостоить Его Высочество Великаго Князя Петра Алексеевича Наследником Российской Империи Престола. И потом все вышеупомянутыя особы в верности Его Императорскому Величеству, в том же зале, присягу чинили и Его Величество поздравляли. А как все знатныя особы присягу учинили, тогда Его Величество со всеми теми знатными особами изволил вытти пред Зимний Дом к полкам Гвардии, которые тогда поставлены были вкруг Его Величества Дому в параде, которым того ж времяни объявлено, что Его Высочество удостоен Императором Российской Империи и о преставлении Ея Величества.

2

Судьба этого мальчика, Петра Алексеевича Романова, вряд ли, могла бы сложиться счастливо - много печального было в ней с момента его рождения. Он словно был обречён на ранний уход из жизни, ибо всем мешал: отцу, деду, нянькам. Его восхождение на престол можно рассматривать не столько как благоприятную случайность, сколько как ход свыше, с самого высокого пьедестала, приблизивший его кончину...

Пётр II (далее я буду именовать его "Пётр" без императорской приставки II) родился 12 октября 1715 г в Санкт-Петербурге от брака (14.10.1711, саксонский город Торгау) Алексея Петровича, сына Петра I, и Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской - сестры жены императора Священной Римской империи, эрцгерцога Австрии Карла VI. В семье к этому времени уже был один ребёнок - дочь Наталья (12.07.1714 года рождения).

На основании имеющихся свидетельств, женитьба Алексея Петровича на дочери герцога Людвига Рудольфа Брауншвейг-Вольфенбюттельского не была в чистом виде династическим браком: Алексей был увлечён ею и просил отца способствовать его женитьбе. София-Шарлотта не была в восторге от этой партии, но смирилась с волей отца и высокого родственника. В дальнейшем отношения супругов складывались далеко не безоблачно, причиной чему было увлечение Алексея Петровича алкоголем и связи с другими женщинами.

На четвёртый день после рождения сына кронпринцесса почувствовала себя плохо: появились боли в животе, далее лихорадка и бред. В ночь на 22 октября Шарлотта умерла. Современные исследователи считают, что причиной её смерти явился острый аппендицит, осложнившийся перитонитом.

Летом 1714 г, незадолго до рождения дочери, царевич покинул жену и отправился на лечение в Карлсбад. Именно там он и познакомился с Ефросиньей Фёдоровой, крепостной его воспитателя Никифора Вяземского, "чухонкой" по происхождению. Позднее, Вяземский уступил её своему ученику. Долгое время Алексей не присылал о себе никаких известий и вернулся в Петербург лишь в декабре 1714 г, а вскоре стал открыто сожительствовать с Ефросиньей, на которой намеревался жениться. В конце 1716 он бежал с ней в Вену, надеясь на поддержку императора Карла VI, родственника своей покойной жены (31 января 1718 г он был возвращён в Россию, а 26 июня 1718 г то ли казнён, то ли скончался в одном из казематов Петропавловской крепости, не выдержав пыток).

Так, в возрасте одного года Пётр фактически лишился и отца. Вся история взаимоотношений Алексея Петровича и Ефросиньи Фёдоровой хорошо освещена в литературе, и я коснулся её лишь с той целью, чтобы показать, насколько "сильной" была привязанность Алексея к жене и детям (много больше он переживал за своего будущего с Ефросиньей ребёнка, судьба которого, кстати, неизвестна).

3

В доступной литературе мне не удалось найти твёрдого указания на то, подобрали ли, и кого именно на роль кормилицы для новорожденного Петра. Рискую предположить, что мать его, ещё до рождения ребёнка, озаботилась этим вопросом. Но имени кормилицы история, видимо, не сохранила. В то же время, достоверно известно, что кронпринцесса Шарлотта оставила Петра и Екатерину под надзором немки, гофмейстерши Роо, которая выполняла при них обязанности няньки. После смерти жены царевич Алексей приставил к Петру ещё двух "мамок" из Немецкой слободы "неважной кондиции". Одна из них была вдовой его портного, другая - вдовой трактирщика. Это были малограмотные женщины, которые, пользуясь полной бесконтрольностью со стороны отца, чтобы дитя спало крепче и не мешало им заниматься своими делами, поили его вином. Так ещё в грудном возрасте были заложены основы для увлечения юным императором хмельными настойками, медовухой и т. п., что не могло не отразиться на его здоровье. А ведь и наследственность его по алкоголизму по линии деда, Петра Великого, и отца была неблагоприятной. Будущая практика частых застолий подтвердила это.

Ближайшее окружение мальчика было далёким по уровню своего образования от проблем организации его здорового образа жизни. Пётр I, приехавший после смерти сына навестить внука, обнаружил ребёнка запущенным, не умеющим даже говорить на родном языке. Разгневанный, он прогнал "мамок" и поручил А. Д. Меншикову подобрать для малыша учителей. Одним из них с 1718 г был некто Семён Афанасьевич Маврин, паж Екатерины, супруги Петра I. "Вероятно, его обязанности ограничивались воспитанием, ибо знаниями бывший паж не располагал" . Ещё одним учителем был танцмейстер Норман, служивший прежде во флоте, и рассказывавший ребёнку морские истории - это считалось обучением его морскому делу. Лишь в 1722 г. Пётр I назначил учителем Петра (юному князю семь лет) Ивана Алексеевича Зейкина (по другой транскрипции Зейкера, или Зейкана), карпатского русина из Венгрии, ранее служившего учителем в доме Александра Львовича Нарышкина, племянника царя, и взявшегося обучать царевича истории, географии, математике и латинскому языку. "По прошествии некоторого времени Пётр I проверил знания внука и пришёл в ярость: тот всё также не умел объясняться по-русски, немного знал немецкий язык и латынь и гораздо лучше - татарские ругательства. Император лично поколотил Маврина и Зейкана, но более достойных наставников Пётр Алексеевич так и не получил" . Оба "педагога" сохраняли свои должности при Петре до 1727 года, обучив его, худо-бедно, читать, писать и начальной латыни.

Во время обострения болезни своего державного деда (почечнокаменная болезнь), которая, в конце концов, привела его к смерти, Петр Алексеевич познакомился (лето, 1724) с Иваном Долгоруким, вскоре ставшим его другом. Было ему тогда чуть более девяти лет, а его новому другу - шестнадцать (!). С этого времени Пётр стал часто посещать дом Долгоруких, в котором собиралась столичная молодежь из старинных знатных родов; иногда там появлялась и его тётка, сводная сестра отца, Елизавета Петровна.

Образ жизни этой "золотой молодёжи" (застолья, охота, свободная любовь) стал тем образцом, который никаким образом нельзя считать положительным для мальчика, да ещё лишённого должной опеки взрослых.

После возложения императорской короны (7 мая 1727) на голову 11.5-летнего Петра, причём, не без помощи светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, к нему последним в качестве воспитателя и учителя был приставлен барон Андрей Иванович Остерман. Своими помощниками Остерман взял академика Гольдбаха, молодого ученого с большими способностями, и архиепископа Феофана Прокоповича - для преподавания государю Закона Божьего. Программа светского обучения, разработанная Остерманом, состояла из одиннадцати параграфов, и включала в себя изучение иностранных языков, включая латынь, истории, науки управления государством, гражданского законоведения, прав и обязанностей верховного и земского начальства, учения о союзах, о посольском праве, о войне и мире, о военном искусстве, а также (не углубляясь в высокие материи) математики, космографии, естествоведения и пр. Предусматривались этой программой и занятия, целью которых было укрепление здоровья юного императора (верховая езда, танцы, игры на свежем воздухе, работа на огороде и др.). Прекрасный проект, если бы не одно но: поздно. Меншиков и его учительская команда опоздали ровно на одиннадцать лет. Пётр уже вкусил вольности, сладостного чувства повелевать, яда лёгкой жизни, который быстро растлевает слабые натуры.

4

А ведь ожидания были иными. "Современники, видевшие этого ребенка, говорили в один голос, что он кроткого нрава, доброго сердца, весь в мать, которая, хотя немка, но была святой жизни женщина! А к сестре своей какую чрезвычайную любовь и нежную дружбу питает... прелесть, что за мальчик!.. О молодом государе говорили, что он очень добр и любит справедливость" . Христофор Герман фон Манштейн : "По общему мнению, сердце у него было доброе". Светлана Марлинская : "Больше всего он [характером] походил на свою мать - принцессу Шарлотту Вольфенбюттельскую: кротко сносил все превратности жизни, послушно называл всесильного тогда Меншикова "батюшкой" и прилежно занимался со своим новым наставником, вице-канцлером Андреем Остерманом".

Пётр с сестрой Натальей в детстве
в образе Аполлона и Дианы. Лум Каравак, 1722

"С бароном Андреем Ивановичем весело: он такой добрый; весело с сестрицей; весело с князьями Долгоруковыми: добрые люди только и хлопочут о том, как бы угодить, как бы повеселить... Император практически не занимался государственными делами, всё свое время посвящая развлечениям, особенно охоте с собаками и соколами, травле медведей и кулачным боям. Он рано пристрастился к алкоголю. Попытки Остермана убедить его продолжить образование не увенчались успехом" . Н. И. Костомаров : "У Петра Второго забавы были для одной забавы... Он, как его дедушка, окружил себя дворянскими отроками от десяти до пятнадцати лет возраста, однако всё ограничивалось ребяческими играми... [В более старшем возрасте] Царь стал превращать ночи в дни, рыскал Бог знает где со своим фаворитом, возвращался на рассвете и ложился в семь часов утра, не досыпал и целый день оставался в дурном расположении духа... Уже говорили, что дружба с фаворитом довела Петра до таких забав, какие несвойственны его отроческим летам: князь Долгоруков доставил ему свидание с одной девушкой, служившей прежде у Меншикова и находившейся потом у цесаревны Елизаветы (Лефорт, Сб. И. Общ., III, 513)... Говорили, что у него уже показывалась наклонность к пьянству, и это казалось вполне естественным и наследственным".

"Несмотря на некоторое сходство с дедом, царь, в отличие от Петра I, не желал учиться... При посредстве Ивана Долгорукова, отличавшегося, по отзывам современников, бесшабашностью и распутным образом жизни, Пётр много времени проводил на разного рода пирушках, за картами, в обществе девиц лёгкого поведения, рано пристрастился к алкоголю" . Светлана Марлинская : "Пётр Второй рано достиг физического развития, а приятель-фаворит Иван Долгорукий постарался приобщить его к доступным и примитивным удовольствиям. Любимым занятием императора и его компаньона были налеты на городские усадьбы московских бояр, где их жертвами становились крепостные девки"...

Я рискую быть обвинённым в повторении одних и тех же свидетельств, но делаю это умышленно, чтобы у читателя сложилось чёткое представление об образе жизни Петра, которое при всём желании никак нельзя было назвать здоровым.

6

На основании данных литературы (Н. Костомаров , С. Соловьёв , др.) я составил календарь занятий Петра в 1729 г. Вот что получилось:

Февраль: проводил дни в Горенках (имение Долгоруких), а это охота и застолья.

Март: отправился на долгое время на охоту.

Апрель: продолжал заниматься охотой.

Май - июнь: всё также занимался охотой; затеял охотничью экспедицию к городу Ростову.

В сентябре выехал в сопровождении Долгоруких из Москвы с 620 собаками и возвратился только в начале ноября.

Из Записок герцога де-Лирия-Бервика : "4.04. 1729 г Царь воротился в Москву... В то время в Москве было множество больных, и в каждом доме три четверти его обитателей лежали в постелях, так что медики стали бояться, не свирепствует ли в городе заразительная болезнь. При вскрытии тел умерших, в особенности скоропостижно, оказалось, что болезнь не была злокачественной... 18-го апреля Царь имел лихорадочный припадок с простудным кашлем, но три дня спокойствия возвратили ему здоровье"... Н. И. Костомаров также пишет, что в указанное время в Москве свирепствовала эпидемия какого-то заболевания. Фон Манштейн : "Постигшая императора в августе месяце (1729 г - В. П.) болезнь встревожила всё государство. Опасались за его жизнь, т. к. горячка, в которую он впал, была очень сильной".

"...в 1 час 25 мин по полуночи Царь испустил последнее дыхание" (де Лирия );

"...около трёх часов утра он умер" (леди Рондо ).

Итак, по разным свидетельствам юный император скончался 19 января 1730 года в диапазоне от четверти первого до, примерно, трёх часов ночи. Его последними словами были: "Запрягай, Ваня, сани, еду к сестре своей". Ему было 14 лет, 3 месяца и 7 дней...

9

Совершенно неожиданная смерть Петра II вызвала, как и бывает в подобных случаях, пересуды, домыслы, подозрения. Князь П. В. Долгоруков : "Народ был поражён". Наталья Долгорукая : "...хотя я и знала, что государь болен и очень болен, однако я великую в том надежду имела на Бога, что Он нас не оставит сирых. Однако, знать, мы тому достойны были".

"Причину болезни императора-отрока иностранцы, находившиеся в то время в Москве, приписывали сильному морозу, который был во время крещенского парада 06.01.1730 г" (Д. С. Дмитриев ). Леди Рондо писала из Москвы своей лондонской подруге: "...в жизни [своей] я не помню дня более холодного". О заразности оспы уже тогда было хорошо известно. Можно предположить, что переохлаждение подростка-императора рассматривалось современниками как причина его неспособности устоять против болезни. Я уже указывал выше, что Пётр заразился оспой за 8-12 дней до появления первых её симптомов. Но вполне вероятно, что переохлаждение способствовало более тяжёлому её течению.

Любопытно, что в одном из писем леди Рондо на родину можно встретить такую фразу: "Сначала причиной [недомогания императора] сочли воздействие холода, но после нескольких повторных жалоб призвали его доктора, который сказал, что император должен лечь в постель, так как он очень болен... На следующий день... у императора появилась оспа". Обратите внимание на "Сначала причиной..." (выше курсивом эти слова выделены мной): врачи уже тогда поняли, что не в "воздействии холода" дело - в заражении оспой...

С переохлаждением современники связывали и неожиданное ухудшения общего состояния уже "выздоравливающего" императора. Как достоверный факт фигурирует в отечественной историографии поступок Петра, который, почувствовав себя лучше, решил проветрить комнату, в которой он находился. Произошло это пятнадцатого января: "В тот же день... подошёл к открытому окну. Болезнь возобновилась" . "...открыл окно в то время, когда оспа стала высыпать" . "Сквозняк от окна добил его", - подчёркивает В. Пикуль .

20. Росписи охоты царской , за своеручным подписанием императора Петра II-го, в январе 1729 года / Сообщ. Г. В. Есиповым // Русский архив, 1869. - Вып. 10. - Спб., 1675-1681.

21. С. М. Соловьёв. Глава вторая. Царствование императора Петра II Алексеевича // История России с древнейших времён. - Т. 19

22. М. В. Супотницкий. Чисто биологическое убийство Петра II. Забытая версия заговора с целью смены власти в России в 1730 г. Независимая газета. 2006. № 25 (8 февраля)

- Российские императоры: истории жизни и смерти. Оглавление

Детство и отрочество

Получила имя в честь своей матери Натальи Нарышкиной. Была крещена патриархом Иоакимом в Чудовом монастыре. Симон Ушаков написал ей мерную икону (местонахождение неизвестно).

Потеряла отца в три года, воспитывалась матерью вместе с братом, видимо, разделяя все его «потехи». В правление царевны Софьи опальная ветвь семьи летом жила в селе Преображенском , а зимой в Москве.

В 1683 году иностранец её описывает: «У Наталии [Нарышкиной], кроме Петра, есть еще очень красивая девятилетняя дочь, тоже Наталия, отличающаяся замечательной красотой, по уму и вежливости она вся в мать» .

Отношения с Петром

На протяжении всей своей жизни, ещё с детства, разделяла увлечение брата западной культурой и поддерживала его в своих начинаниях, в отрочестве ездила вместе с ним в Немецкую слободу .

«Она так сроднилась со всем, что интересовало Петра, что впоследствии, когда он, будучи уже царём, одерживал ту или другую победу, спешил обрадовать сестру собственноручным письмом или поручал Ф. А. Головину и А. Д. Меншикову уведомить её о том и поздравить» .

Настоящего июня в 18 числе, в 9 часу пополудни, сестра ваша Её Высочество Государыня Царевна Наталия Алексеевна, по воле Всемогущего, от сего суетного света переселилась в вечную блаженную жизнь. О болезни же Её Высочества при сем докторское описание прилагаю; и понеже как вы сами, по мудрому своему рассуждению изволите знать, что сие необходимо есть; к тому ж мы все по христианской должности такие печали сносить повинны, того ради всепокорно прошу, дабы не изволили вы сию печаль продолжать… Паче же всего, мой всемилостивейший Государь и отец, изволь беречь своё здравие; понеже сами изволите рассудить, что печаль ни душевной, ни телесной пользы не принесет, а разве здравие повредит, от чего да сохранит вас Всемогущий Бог, у которого всем моим сердцем о том прошу.

Из письма А. Меншикова к Петру в Данциг

Была похоронена в Александро-Невской лавре на Лазаревском кладбище. Над её могилой и похороненным рядом Петром Петровичем была возведена часовня во имя Воскрешения св. Лазаря, от которой кладбище получило имя. Через несколько лет их останки были перенесены в стоявшую там же Благовещенскую церковь и перезахоронены в самой почётной алтарной части. Над их могилами были положены плиты, получившие название царских, и Благовещенская церковь Александро-Невской лавры стала превращаться в первую царскую усыпальницу Петербурга .

(1717 год) Ноябрь. Въ 17-й день было погребеніе Государыни Царевны Наталіи Алексѣевны.

ПОХОДНЫЙ ЖУРНАЛЪ 1717 ГОДА

Имущество царевны

Под Петербургом царь в 1712 подарил сестре мызу Гатчина . Для неё там построили на одном из прибрежных холмов Белого озера трёхэтажный дом. Также ей принадлежали земли по Петергофской дороге , на которых позднее возникла усадьба Александрино .

В год смерти царевны ей планировался дом на Васильевском острове, в котором она не успела поселиться. Один её дом Пётр определил под приют для подкидышей, в другом поселился вместе с императрицей 28 апреля 1722 г.

Библиотека царевны Натальи находится в составе рукописных фондов Библиотеки Академии Наук .

Театральная деятельность

В 1710 году, с переездом в Санкт-Петербург, Наталья Алексеевна продолжила трудиться на этом поприще, устроив «комедийную хоромину» для всех «прилично одетых людей», то есть дворянской публики. Для этого театра уже специально писались пьесы, в том числе самой царевной, Ф. Журовским.

До исследований Забелина активность царевны в театре во многом приписывалась царевне Софье, её сестре.

Произведения царевны

• «Комедия о святой Екатерине»
• «Хрисанф и Дария»
• «Цезарь Оттон»
• «Святая Евдокия»

В культуре

• Персонаж романа А. Н. Толстого «Пётр Первый», где автор описывает вымышленную историю любви царевны и одного из представителей рода Бровкиных.

Напишите отзыв о статье "Наталья Алексеевна (царевна)"

Примечания

Литература

• Корсакова В. // Русский биографический словарь : в 25 томах. - СПб. -М ., 1896-1918.
• Морозов П. «Русский театр при Петре Великом». «Ежегодник Императорских театров», 1893-1894
• Шляпкин И. А. «Царевна Наталья Алексеевна и театр её времени». СПб, 1898

Ссылки

Отрывок, характеризующий Наталья Алексеевна (царевна)

– Кажется, спит, мама, – тихо отвечала Соня. Графиня, помолчав немного, окликнула еще раз, но уже никто ей не откликнулся.
Скоро после этого Наташа услышала ровное дыхание матери. Наташа не шевелилась, несмотря на то, что ее маленькая босая нога, выбившись из под одеяла, зябла на голом полу.
Как бы празднуя победу над всеми, в щели закричал сверчок. Пропел петух далеко, откликнулись близкие. В кабаке затихли крики, только слышался тот же стой адъютанта. Наташа приподнялась.
– Соня? ты спишь? Мама? – прошептала она. Никто не ответил. Наташа медленно и осторожно встала, перекрестилась и ступила осторожно узкой и гибкой босой ступней на грязный холодный пол. Скрипнула половица. Она, быстро перебирая ногами, пробежала, как котенок, несколько шагов и взялась за холодную скобку двери.
Ей казалось, что то тяжелое, равномерно ударяя, стучит во все стены избы: это билось ее замиравшее от страха, от ужаса и любви разрывающееся сердце.
Она отворила дверь, перешагнула порог и ступила на сырую, холодную землю сеней. Обхвативший холод освежил ее. Она ощупала босой ногой спящего человека, перешагнула через него и отворила дверь в избу, где лежал князь Андрей. В избе этой было темно. В заднем углу у кровати, на которой лежало что то, на лавке стояла нагоревшая большим грибом сальная свечка.
Наташа с утра еще, когда ей сказали про рану и присутствие князя Андрея, решила, что она должна видеть его. Она не знала, для чего это должно было, но она знала, что свидание будет мучительно, и тем более она была убеждена, что оно было необходимо.
Весь день она жила только надеждой того, что ночью она уввдит его. Но теперь, когда наступила эта минута, на нее нашел ужас того, что она увидит. Как он был изуродован? Что оставалось от него? Такой ли он был, какой был этот неумолкавший стон адъютанта? Да, он был такой. Он был в ее воображении олицетворение этого ужасного стона. Когда она увидала неясную массу в углу и приняла его поднятые под одеялом колени за его плечи, она представила себе какое то ужасное тело и в ужасе остановилась. Но непреодолимая сила влекла ее вперед. Она осторожно ступила один шаг, другой и очутилась на середине небольшой загроможденной избы. В избе под образами лежал на лавках другой человек (это был Тимохин), и на полу лежали еще два какие то человека (это были доктор и камердинер).
Камердинер приподнялся и прошептал что то. Тимохин, страдая от боли в раненой ноге, не спал и во все глаза смотрел на странное явление девушки в бедой рубашке, кофте и вечном чепчике. Сонные и испуганные слова камердинера; «Чего вам, зачем?» – только заставили скорее Наташу подойти и тому, что лежало в углу. Как ни страшно, ни непохоже на человеческое было это тело, она должна была его видеть. Она миновала камердинера: нагоревший гриб свечки свалился, и она ясно увидала лежащего с выпростанными руками на одеяле князя Андрея, такого, каким она его всегда видела.
Он был таков же, как всегда; но воспаленный цвет его лица, блестящие глаза, устремленные восторженно на нее, а в особенности нежная детская шея, выступавшая из отложенного воротника рубашки, давали ему особый, невинный, ребяческий вид, которого, однако, она никогда не видала в князе Андрее. Она подошла к нему и быстрым, гибким, молодым движением стала на колени.
Он улыбнулся и протянул ей руку.

Для князя Андрея прошло семь дней с того времени, как он очнулся на перевязочном пункте Бородинского поля. Все это время он находился почти в постояниом беспамятстве. Горячечное состояние и воспаление кишок, которые были повреждены, по мнению доктора, ехавшего с раненым, должны были унести его. Но на седьмой день он с удовольствием съел ломоть хлеба с чаем, и доктор заметил, что общий жар уменьшился. Князь Андрей поутру пришел в сознание. Первую ночь после выезда из Москвы было довольно тепло, и князь Андрей был оставлен для ночлега в коляске; но в Мытищах раненый сам потребовал, чтобы его вынесли и чтобы ему дали чаю. Боль, причиненная ему переноской в избу, заставила князя Андрея громко стонать и потерять опять сознание. Когда его уложили на походной кровати, он долго лежал с закрытыми глазами без движения. Потом он открыл их и тихо прошептал: «Что же чаю?» Памятливость эта к мелким подробностям жизни поразила доктора. Он пощупал пульс и, к удивлению и неудовольствию своему, заметил, что пульс был лучше. К неудовольствию своему это заметил доктор потому, что он по опыту своему был убежден, что жить князь Андрей не может и что ежели он не умрет теперь, то он только с большими страданиями умрет несколько времени после. С князем Андреем везли присоединившегося к ним в Москве майора его полка Тимохина с красным носиком, раненного в ногу в том же Бородинском сражении. При них ехал доктор, камердинер князя, его кучер и два денщика.
Князю Андрею дали чаю. Он жадно пил, лихорадочными глазами глядя вперед себя на дверь, как бы стараясь что то понять и припомнить.
– Не хочу больше. Тимохин тут? – спросил он. Тимохин подполз к нему по лавке.
– Я здесь, ваше сиятельство.
– Как рана?
– Моя то с? Ничего. Вот вы то? – Князь Андрей опять задумался, как будто припоминая что то.
– Нельзя ли достать книгу? – сказал он.
– Какую книгу?
– Евангелие! У меня нет.
Доктор обещался достать и стал расспрашивать князя о том, что он чувствует. Князь Андрей неохотно, но разумно отвечал на все вопросы доктора и потом сказал, что ему надо бы подложить валик, а то неловко и очень больно. Доктор и камердинер подняли шинель, которою он был накрыт, и, морщась от тяжкого запаха гнилого мяса, распространявшегося от раны, стали рассматривать это страшное место. Доктор чем то очень остался недоволен, что то иначе переделал, перевернул раненого так, что тот опять застонал и от боли во время поворачивания опять потерял сознание и стал бредить. Он все говорил о том, чтобы ему достали поскорее эту книгу и подложили бы ее туда.
– И что это вам стоит! – говорил он. – У меня ее нет, – достаньте, пожалуйста, подложите на минуточку, – говорил он жалким голосом.
Доктор вышел в сени, чтобы умыть руки.
– Ах, бессовестные, право, – говорил доктор камердинеру, лившему ему воду на руки. – Только на минуту не досмотрел. Ведь вы его прямо на рану положили. Ведь это такая боль, что я удивляюсь, как он терпит.
– Мы, кажется, подложили, господи Иисусе Христе, – говорил камердинер.
В первый раз князь Андрей понял, где он был и что с ним было, и вспомнил то, что он был ранен и как в ту минуту, когда коляска остановилась в Мытищах, он попросился в избу. Спутавшись опять от боли, он опомнился другой раз в избе, когда пил чай, и тут опять, повторив в своем воспоминании все, что с ним было, он живее всего представил себе ту минуту на перевязочном пункте, когда, при виде страданий нелюбимого им человека, ему пришли эти новые, сулившие ему счастие мысли. И мысли эти, хотя и неясно и неопределенно, теперь опять овладели его душой. Он вспомнил, что у него было теперь новое счастье и что это счастье имело что то такое общее с Евангелием. Потому то он попросил Евангелие. Но дурное положение, которое дали его ране, новое переворачиванье опять смешали его мысли, и он в третий раз очнулся к жизни уже в совершенной тишине ночи. Все спали вокруг него. Сверчок кричал через сени, на улице кто то кричал и пел, тараканы шелестели по столу и образам, в осенняя толстая муха билась у него по изголовью и около сальной свечи, нагоревшей большим грибом и стоявшей подле него.
Душа его была не в нормальном состоянии. Здоровый человек обыкновенно мыслит, ощущает и вспоминает одновременно о бесчисленном количестве предметов, но имеет власть и силу, избрав один ряд мыслей или явлений, на этом ряде явлений остановить все свое внимание. Здоровый человек в минуту глубочайшего размышления отрывается, чтобы сказать учтивое слово вошедшему человеку, и опять возвращается к своим мыслям. Душа же князя Андрея была не в нормальном состоянии в этом отношении. Все силы его души были деятельнее, яснее, чем когда нибудь, но они действовали вне его воли. Самые разнообразные мысли и представления одновременно владели им. Иногда мысль его вдруг начинала работать, и с такой силой, ясностью и глубиною, с какою никогда она не была в силах действовать в здоровом состоянии; но вдруг, посредине своей работы, она обрывалась, заменялась каким нибудь неожиданным представлением, и не было сил возвратиться к ней.
«Да, мне открылась новое счастье, неотъемлемое от человека, – думал он, лежа в полутемной тихой избе и глядя вперед лихорадочно раскрытыми, остановившимися глазами. Счастье, находящееся вне материальных сил, вне материальных внешних влияний на человека, счастье одной души, счастье любви! Понять его может всякий человек, но сознать и предписать его мот только один бог. Но как же бог предписал этот закон? Почему сын?.. И вдруг ход мыслей этих оборвался, и князь Андрей услыхал (не зная, в бреду или в действительности он слышит это), услыхал какой то тихий, шепчущий голос, неумолкаемо в такт твердивший: „И пити пити питии“ потом „и ти тии“ опять „и пити пити питии“ опять „и ти ти“. Вместе с этим, под звук этой шепчущей музыки, князь Андрей чувствовал, что над лицом его, над самой серединой воздвигалось какое то странное воздушное здание из тонких иголок или лучинок. Он чувствовал (хотя это и тяжело ему было), что ему надо было старательна держать равновесие, для того чтобы воздвигавшееся здание это не завалилось; но оно все таки заваливалось и опять медленно воздвигалось при звуках равномерно шепчущей музыки. „Тянется! тянется! растягивается и все тянется“, – говорил себе князь Андрей. Вместе с прислушаньем к шепоту и с ощущением этого тянущегося и воздвигающегося здания из иголок князь Андрей видел урывками и красный, окруженный кругом свет свечки и слышал шуршанъе тараканов и шуршанье мухи, бившейся на подушку и на лицо его. И всякий раз, как муха прикасалась к егв лицу, она производила жгучее ощущение; но вместе с тем его удивляло то, что, ударяясь в самую область воздвигавшегося на лице его здания, муха не разрушала его. Но, кроме этого, было еще одно важное. Это было белое у двери, это была статуя сфинкса, которая тоже давила его.

Последним прямым потомком Петра Великого по мужской линии был император Петр II Алексеевич. Его родителями были сын Петра I цесаревич Алексей и немецкая принцесса Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская, которую в России называли Наталья Петровна. Так же в этом браке годом раньше родилась великая княгиня Наталья.

Отстранение от престолонаследия

Новорожденный Петр стал первым из детей царской семьи, кто получил титул Великого князя, а не цесаревича. В 1718 году начался судебный процесс над его отцом царевичем Алексеем.

Царевича заставили отказаться от своего права на российский трон, однако не в пользу своего сына, а в пользу новорожденного сына Петра I от второго брака с Екатериной Алексеевной, таким образом, маленький Петр был отодвинут от российского трона.

Три года маленьким внуком императора никто не интересовался, пока в 1719 году не умер малолетний сын императора Петр Петрович. Таким образом, Петр оставался единственным наследником мужского пола в доме Романовых, однако принятый в 1722 указ о престолонаследии лишил мальчика права на престол, так как давал право правящему монарху назначать наследником любого «достойного» человека по воле государя. Этот закон сыграет злую шутку и после смерти юного императора, который не оставит после себя детей и не успеет назначить наследника.

Юные годы

Петр рано стал сиротой, мать умерла почти сразу после родов, а отец умер в Петропавловской крепости, будучи обвиненным в государственной измене. Воспитанием маленького Великого князя особо никто не занимался, несмотря на то, что к нему были представлены два русских воспитателя, мальчик очень плохо говорил по-русски, немного знал латынь и немецкий язык.

После восшествия на престол Екатерины I воспитания мальчика забросили вовсе, и только когда здоровье императрицы ухудшилось его начал обхаживать бывший фаворит Петра Великого Александр Меньшиков. Великий князь никогда не видевший родительской ласки быстро привязался к Меньшикову и даже стал называть его «батюшкой». Меньшиков же, для утверждения своей власти, получил разрешение от Екатерины женить Петра на своей дочери Марии.

Две невесты Петра II

Первый раз Петра попытались женить еще при жизни Екатерины II на Марии Меньшиковой, старшей его на четыре года. Юный Петр не хотел жениться на ней, да и сама девушка любила другого мужчину. Брак не состоялся, так как из-за дворцовых интриг Меньшиков со всей семьей был выслан, а юная невеста скончалась в ссылке.

Во второй раз Петр был помолвлен с дочерью своего фаворита из могущественного клана Долгоруких Екатерине, так же старшей его на три года. Помолвка состоялась благодаря хитрости Долгоруких, которые организовали юному царю встречу наедине с Екатериной, после чего он по всем правилам приличия был обязан на ней жениться.

Петр не скрывал личной неприязни к невесте, более того при любом случае открыто ее игнорировал. Екатерина после обручения получила титул «государыни невесты» с положенным содержанием, однако свадьба не состоялась из-за смерти юного императора. После его смерти несостоявшаяся невеста была выслана в Березов, где якобы родила от ПетраII мертворожденную дочь.

Сестра Наталья

Единственным человеком, который имел огромное влияние на Петра и искренне его любил, была его старшая сестра Великая княжна Наталья Алексеевна. Только ей Петр мог доверить все свои секреты и пожаловаться на придворных, одна она могла остановить многочисленные попойки юного императора.

Наталья умерла в четырнадцатилетнем возрасте за два года до смерти самого императора. Умирая Петр в бреду приказывал отвести его к Наталье.

Пьянство и разгул Петра

Пока был жив Александр Меньшиков, которого Петр очень любил и немного побаивался, юный император держался правил приличия, а после падения фаворита почувствовал свою независимость, и, перестав учиться, совершенно забросил государственные дела. Целыми днями он вместе со своей теткой Елизаветой Петровной и Иваном Долгоруким он ездил по городу в пьяном виде, Долгорукий специально приручал юного императора к разврату и спиртному.

Петр очень увлекся охотой, иногда он неделями охотился вместе со своей свитой, а государством управляли Долгорукие. Петр очень много пил, просыпаясь, он сразу же требовал алкоголь, с ним же он и оканчивал день. Таким императором было легко управлять, поэтому никто кроме сестры Натальи этому не препятствовал.

Любовь к царственной тетке

На протяжении всего недолгого правления Петра, а длилось оно всего четыре года, ходили слухи о любви юного царя к цесаревне Елизавете Петровне, родной тетке. Еще ранее во время правления Екатерины I вице-канцлер Остерман для примирения враждующих кланов знати предлагал поженить Петра и Елизавету. Проект был отвергнут Екатериной, якобы из-за недопустимого по православным канонам родства (Елизавета была сестрой царевича Алексея, отца Петра, правда матери у них были разные), на самом деле Екатерина видела на престоле только свою дочь без Петра.

После воцарения на престоле, среди придворных начали ходить слухи о недвусмысленном поведении Петра и Елизаветы, которых неоднократно заставали целующимися в коридорах дворца. Юный царь, действительно был влюблён в Елизавету, старшую его на шесть лет, а вот Елизавета просто игралась с юным мальчишкой, так как у нее от фаворитов не было отбоя. К Елизавете ревновала даже сестра императора Наталья, считая Елизавету «разгульной и ветреной девицей». В последние месяцы жизни юного царя Елизавета почти открыто посмеивалась над ним, и даже не приехала на придворную церемонию целования руки императора, сославшись на болезнь.

Самозванец

Петр II умер неожиданно для русского народа, к простуде, которую он получил на военном параде, добавилась оспа, и юный царь скончался в четырнадцатилетнем возрасте. Практически сразу в народе стали ходить слухи о том, что царя подменили и закрыли в темнице, а то и вообще живым замуровали в стену.

Спустя двадцать лет появился лже-Петр, который рассказывал, что, будучи на охоте заболел оспой, предатели подменили его и отправили в Италию, где он пробыл в тюрьме 24 года. Сумев сбежать, он еще девять лет странствовал по Европе, пока смог вернуться на родину. В России самозванца сразу же схватили, после допросов его следы теряются.